Исаак Левитан в Плёсе

Жизнь художников в Плёсе

Обосновавшись в Плёсе в 1888 году, Левитан, Степанов и Кувшинникова стали налаживать свой быт на новом месте. Городок был невелик, и выбор жилья – ограничен. Художники быстро нашли себе скромную квартиру в Заречье (так называется слобода на противоположном от центра берегу небольшой речки Шохонки, впадающей в Волгу). Жильем им послужил мезонин (мансардный этаж) дома местного купца Солодовникова. Этот небогатый купец держал в нижнем, первом этаже своего дома лавку, сам с семьёй жил на втором, а мансарду сдавал приезжим. Две небольшие комнатки мезонина и стали временным домом Левитана и его друзей.

Условия жизни были более чем простыми. Скудную меблировку художники организовали сами, проявив изобретательность: на пол постелили сено, вместо кроватей соорудили что-то вроде лежанок, набросав сверху ковры; нашли пару столов и несколько скамеек. Так импровизированный быт приобрел черты настоящего «бивуака» художников-путешественников.

Появление в тихом уездном Плёсе столичных художников стало для горожан событием. Местные сначала отнеслись к необычным постояльцам с настороженным любопытством – все-таки раньше здесь не видели людей такого образа жизни. На базарной площади, как на главном центре новостей, то и дело шепотом обсуждали приезжих: кто они такие, чем занимаются, что едят, куда ходят. Некоторые плёсские обыватели даже ходили следом за художниками по пятам, пытаясь понять, что за странные дела те творят на природе с холстами и красками. Подобное уже случалось в других деревнях по пути: Кувшинникова вспоминала, как в одном из сел по дороге на Волгу жители никогда не видели художников с мольбертами и поначалу даже пугались, думая, не замышляют ли приезжие чего недоброго, раз «списывают» их дома и поля. В Плёсе первое любопытство тоже вскоре улеглось. Ничего плохого от тихих художников не происходило, и горожане постепенно привыкли к ним. Более того, ближе к середине лета общение наладилось – плёсские жители стали относиться к Левитану и его друзьям с доброжелательностью, а кто-то даже с гордостью: мол, у нас теперь свои художники поселились. Сами же Левитан, Кувшинникова и Степанов тоже «притерпелись» к местным нравам, нашли общий язык с окружением и зажили спокойно и размеренно.

Повседневная жизнь плёсских художников сложилась счастливо. «Жилось нам удивительно хорошо», – вспоминала впоследствии Софья Кувшинникова об этом времени. С раннего утра и до заката Левитан и его спутники проводили дни на природе, “бродили по берегу и окрестностям” в поисках красивых видов и мотивов. Куда бы ни пошли, они брали с собой этюдники и принадлежности для рисования. Горожане то там, то здесь могли видеть их за работой: на холмах, у воды, на лесных опушках – всюду появлялись характерные большие зонты из белого полотна, которыми художники прикрывали себя и свои этюды от палящего солнца. Эти зонты, промытые особой синькой, чтобы смягчать слишком яркий свет, тоже были в новинку для местных и вызывали немало разговоров и шуток. Тем не менее со временем даже странные приспособления перестали удивлять плёсян: они поняли, что гости серьезно увлечены своим делом – живописью.

Среди забавных эпизодов той поры особенно примечателен случай, свидетелем которого стала вся окрестная деревня. Однажды Левитан расположился со своим этюдом у дороги, усевшись в тени белого зонта, и увлеченно писал пейзаж. Был праздничный день, из церкви шли по домам женщины. Многие с любопытством останавливались посмотреть на художника: постоят, поглядят, да и пойдут дальше. Но вот к Левитану подошла совсем старенькая, почти слепая бабушка. Она долго вглядывалась в сидящего под зонтом человека с кистью, затем неожиданно перекрестилась, достала из платочка медную копеечку и осторожно положила её в ящик с красками Левитана. После этого старушка так же тихо удалилась, продолжая шептать молитвы. Что она подумала – осталось загадкой: возможно, решила, будто художник пишет какую-то святыню или икону прямо с натуры, а может, приняла его за странствующего блаженного. Левитан был тронут до глубины души и хранил ту монетку как курьезный и душевный сувенир. Этот случай показателен: крестьяне тогда ещё не привыкли к живописцам под открытым небом, не знали, как реагировать, и порой воспринимали их через призму собственных верований. Но важно, что никакого негатива к художнику не было – скорее благоговейное непонимание и доброта.

Спокойный уклад жизни на Волге благотворно подействовал на самого Левитана. Если в московской суете и из-за недугов он нередко впадал в хандру, то здесь, в Плёсе, душевное равновесие художника заметно восстановилось. Друзья отмечали, что Левитан перестал унывать, часто был в приподнятом настроении. Творчество его тоже изменилось: в волжских этюдах 1888 года ощущается удивительно светлое, гармоничное настроение. Мягкий климат средней полосы, постоянное общение с природой и отсутствие бытовых забот позволили мастеру полностью погрузиться в работу и получать от этого радость. Плесский уклад – тишина, красота вокруг, размеренность дней – стал для Левитана своего рода творческой терапией, возвращавшей вкус к жизни после трудных лет.

Друзья-художники

Особую роль в плёсском периоде сыграла Софья Петровна Кувшинникова – близкая подруга Левитана, его верная спутница во многих поездках. К моменту их знакомства Софье Петровне было уже за 40 (она родилась в 1847 году), она состояла в браке с московским врачом Дмитрием Павловичем Кувшинниковым. Происходила Кувшинникова из обеспеченной семьи (её отец был крупным чиновником и помещиком), получила хорошее образование и обладала разносторонними талантами. Она отлично играла на фортепиано, неплохо рисовала и вообще тянулась к искусству. Познакомившись с Левитаном в Москве, Софья Петровна увлеклась живописью всерьёз и стала его ученицей. Между ними завязалась крепкая дружба, перераставшая, по мнению современников, и в более глубокие чувства. Вместе с Левитаном она отправлялась на этюды почти каждое лето в течение десяти лет: до Плёса они два сезона (1886 и 1887) проводили под Москвой, в Саввинской слободе, затем три знаменательных года – в Плёсе (1888–1890), а впоследствии Софья Петровна сопровождала художника и в других его поездках (в Тверскую губернию, во Владимирскую, а возможно, и за границу в 1890 году). Для Левитана, не имевшего собственной семьи, присутствие такого понимающего и самоотверженного друга было огромной поддержкой.

Кувшинникова отличалась независимым нравом и смелостью, что выделяло её даже на фоне достаточно свободных нравов художнической богемы. Она не боялась осуждения и косых взглядов. В те времена подобное поведение для дамы было практически немыслимым и считалось вызовом светским нормам. Однако Кувшинникову это не останавливало: любовь к природе и к свободной жизни на воздухе была для неё важнее. При этом современники отмечали, что, обладая дерзостью в поступках и суждениях, Софья Петровна оставалась женщиной воспитанной, тактичной, с мягкими манерами и скромной речью. Её присутствие привносило в компанию Левитана особое душевное тепло и гармонию. Неудивительно, что именно её называли музой Левитана тех лет.

Помимо роли вдохновительницы, Кувшинникова сама росла как художница рядом с Левитаном. Все летние сезоны, проведённые плечом к плечу с мастером, были для неё непрерывной практикой и обучением. Левитан щедро делился с ней своим опытом, наставлял в технике и колористике. Софья Петровна добилась заметных успехов в живописи: её собственные работы – пейзажи и натюрморты – регулярно выставлялись на художественных выставках в Москве и Петербурге. С 1887 по 1906 год она участвовала почти во всех экспозициях Московского общества любителей художеств, выставлялась на некоторых выставках передвижников и даже в Академии художеств. Таким образом, Кувшинникова была не просто случайной компаньонкой – она являлась полноправным участником творчества, разделяя с Левитаном и труд, и радость художественных открытий.

Алексей Степанов

Наряду с Софьей Петровной, важным членом "плесской команды" был Алексей Степанов. Ровесник Левитана (ему было около 30), Степанов учился вместе с ним в Московском училище и специализировался на жанровой и анималистической живописи. Он, как и Левитан, любил природу и охоту, чем, вероятно, и объясняется их дружба. Степанов присоединился к Левитану и Кувшинниковой ещё во время работы в Саввинской слободе под Звенигородом, а затем и их в волжских путешествий 1888 и 1889 годов. На целое лето он разделил с ними жизнь в Плёсе – вместе снимал жильё, выходил на пленэры. Алексей Степанов привносил в компанию живость и юмор; его наблюдательность и умение подмечать характерные сценки деревенской жизни также обогащали впечатления друзей.

Столь оригинальный состав компании – двое молодых художников-мужчин и одна дама среднего возраста – не мог остаться не замеченным окружающими. В маленьком Плёсе быстро поползли слухи и сплетни о характере отношений между Левитаном и Кувшинниковой. Однако ни самих путешественников, ни Софью Петровну эти пересуды, по-видимому, мало волновали. Они оставались вне условностей, посвятив себя главному делу – живописи. Примечательно, что муж Софьи Петровны, доктор Кувшинников, хотя и служил в Москве, относился к художественному увлечению жены с пониманием. В одно из плёсских лет (по некоторым данным, в 1888-м, по другим – в 1889-м) Дмитрий Павлович приезжал навестить супругу. Появление столичного доктора произвело эффект: он носил форменный мундир медицинской службы, который простоватые плёсские обыватели приняли за генеральский – и стали уважительно называть гостя "генералом". Доктор Кувшинников провел в Плёсе недолго и, убедившись, что Софье ничто не угрожает, вернулся к службе. Видимо, он не видел в дружбе жены с художником прямой опасности для брака либо закрывал на неё глаза ради счастья Софьи. Так или иначе, присутствие понимающего спутника и верного друга в лице Кувшинниковой было для Левитана бесценным даром судьбы в те годы.

Творчество Левитана в Плёсе

Плёсский период стал чрезвычайно плодотворным для Левитана. За три лета (1888, 1889 и 1890) он создал около двухсот этюдов, набросков и картин – беспрецедентное творческое богатство, учитывая прежние скромные объемы его работ. Волга и её окрестности дали художнику обилие новых тем и сюжетов. Левитан писал буквально всё, что его окружало: широкие разливы реки, ее спокойное течение под хмурым небом, крутые береговые обрывы, леса и поля вокруг, виды самого городка Плёса с высоких холмов. Каждый день приносил новые впечатления, и художник старался запечатлеть их на холсте, работая на природе с утра до вечера. Позже искусствоведы назовут эту серию работ «волжским циклом» Левитана, а сам мастер обретет славу певца волжских просторов.

Уже в первый плёсский сезон, летом 1888 года, Левитан создал несколько этюдов, которые впоследствии стали известны широкой публике. Одной из первых его работ в Плёсе было изображение той самой древней деревянной церкви Петра и Павла, что стояла на высоком холме у Волги. С этой церквушки, фактически «визитной карточки» Плёса, началось знакомство художника с городом, и ей же он посвятил свои усилия. Левитан написал небольшой этюд, где на переднем плане видна светлая фигурка Петропавловской церкви, а внизу, вдали, простирается широкая полоса реки и противоположный заволжский берег. Этот этюд церкви на фоне Волги удивительно точно передает ощущение просторности волжского пейзажа и одновременно уюта маленького храма над водой.

Интересно, что не только Левитан, но и Софья Кувшинникова вдохновилась этим сюжетом. Она написала отдельную картину с внутренним видом Петропавловской церкви – значительно более подробную и крупноформатную, чем этюд Левитана. Художники часто работали бок о бок и даже выбирали одни и те же мотивы, пробуя себя в их воплощении. Так произошло и с церковью: кроме упомянутого этюда с видом снаружи, оба выполнили работы, изображающие интерьер храма. Левитан создал небольшой этюд «Внутри Петропавловской церкви в Плесе», а Кувшинникова – законченную картину «Внутренность деревянной церкви Петра и Павла в Плесе». Эти произведения стали первыми плёсскими впечатлениями, перенесёнными на полотно, и уже по возвращении в Москву художники представили их публике.

В конце 1888 года в Москве открылась VIII Передвижная выставка, на которой Левитан и Кувшинникова выставили свои плёсские работы. Картины имели успех: и этюд Левитана, и работа Софьи Петровны привлекли внимание знаменитого мецената и коллекционера Павла Михайловича Третьякова. Он приобрёл оба произведения прямо с выставки для своей Третьяковской галереи. Это была большая честь: попасть в собрание Третьякова – значит быть признанным выдающимся мастером. Покупка полотна Кувшинниковой тем более примечательна, ведь она была всего лишь любителем, тогда как рядом экспонировались работы прославленных передвижников. Очевидно, плёсские этюды действительно отличались живостью и свежестью впечатлений. Сам Левитан, безусловно, радовался этому событию: его волжские труды уже начали приносить плоды, его вера в новую тему оправдывалась.

Помимо храмовых мотивов Левитан летом 1888 года написал ряд пейзажных этюдов, где главной действующей силой была сама Волга. Художника особенно увлекало состояние реки в разные часы дня и разную погоду. Одним из характерных произведений стал «Серый день. Лес над рекой» – этюд, запечатлевший пасмурный волжский день. На нём под низким серым небом река кажется узкой лентой, почти как небольшой залив, вдали темнеет полоса леса. Интересно, что на самом деле Волга под Плёсом весьма широка и никаких заливов там нет – Левитан слегка «сузил» её в композиции, вероятно, сознательно, стремясь передать не географическую точность, а настроение тихого, сумрачного дня.

Ещё одна работа того периода – «На Волге» – отражает другое состояние природы: спокойную гладь воды, протяженный пейзаж без определённого акцента, с мягким освещением. Оба этих этюда хранятся ныне в Государственной Третьяковской галерее и считаются классическими образцами левитановского умения видеть величие в самом простом мотиве.

Левитан не сразу приступал к созданию больших картин – для начала он набирался впечатлений, делал наброски, искал лучшие ракурсы. Плёс предоставил ему сотни таких возможностей. Наблюдатели вспоминали, что художник был чрезвычайно требователен к себе: даже вернувшись с натуры с, казалось бы, прекрасным этюдом, он мог быть им недоволен. Если Левитан чувствовал, что не до конца выразил пережитое перед видом природы, он считал работу неудавшейся. Такой перфекционизм лишь подхлёстывал его к новым поискам. Благодаря этому в Плёсе была заложена основа для будущих шедевров, над которыми он затем работал в студии.

Когда Левитан приехал в Плёс на второе лето, в 1889 году, у него уже был багаж набросков и идей с прошлого года. Именно на основе плёсских этюдов 1888–1889 годов были затем созданы знаменитые картины, прославившие художника. Одно из главных полотен волжского цикла – «Вечер. Золотой Плёс». Эта картина датируется 1889 годом: считается, что Левитан начал её непосредственно на месте, наблюдая за тем, как мягкий золотистый свет заката заливает Волгу и город. На полотне изображен вид с Петропавловской горы (той самой, где стоит деревянная церковь) на раскинувшийся внизу Плёс и широкую реку. Небо окрашено предзакатными красками, Волга сияет отраженным светом – весь пейзаж наполнен спокойствием и теплом уходящего летнего дня. Картина поражает тонкостью цветовых переходов и атмосферой тихой радости. Недаром современники особенно отмечали её среди работ художника того периода. Вскоре после создания «Золотого Плёса» пошли отзывы, что в левитановских пейзажах появилось что-то новое – отрадное, светлое. Ходит легенда, что близкий друг Левитана Антон Чехов, увидев эту картину, улыбнулся и сказал: «Знаешь, в твоих картинах даже появилась улыбка». Действительно, «Вечер. Золотой Плёс» несет иной настрой по сравнению с прежними задумчиво-грустными картинами Левитана: здесь ощущается умиротворение и светлая грусть, скорее радостная, чем печальная.

Еще одним выдающимся произведением, рождённым в пору плёсского вдохновения, стала «Берёзовая роща». Эту картину Левитан писал в 1889 году (по некоторым данным, начав ранее и завершив около 1889-го). На ней изображена залитая солнцем роща стройных белоствольных берёз с ярко-зеленой травой под ними. Это полотно отличается праздничным, ликующим настроением – такой жизнерадостности раньше в творчестве Левитана почти не было. Вероятно, влияние счастливых дней на Волге сказалось и здесь: художник иначе взглянул на мир, позволив себе показать природу радостно, искрящеся светом. «Берёзовая роща» и «Золотой Плёс» вместе словно символизируют тот самый «улыбчивый» период в его живописи. Эти работы тоже вскоре вошли в собрание Третьяковской галереи и закрепили за Левитаном славу первого лирического пейзажиста России.

Всего же наследие плёсского периода чрезвычайно велико и разнообразно. Помимо упомянутых произведений, можно перечислить десятки волжских этюдов Левитана: изображения Волги при луне, во время грозы, тихие заводи, виды окрестных сел и лесов. Многие из них он позже дорабатывал и превращал в законченные картины. Плёс обогатил творчество Левитана целой гаммой новых мотивов – от солнечно-светлых до задумчиво-эпичных. Именно здесь окончательно сформировался его фирменный стиль «пейзажа настроения», когда природа на полотне передает тончайшие переживания человеческой души. Неудивительно, что после успеха левитановских волжских работ многие молодые художники устремились в Плёс, желая увидеть тот самый «уголок рая», вдохновивший мастера. Плёс благодаря Левитану превратился в своеобразную Мекку для пейзажистов конца XIX века.

«Плёсская охота»: художники среди местных жителей

Помимо художественных свершений, плёсские годы Левитана запомнились участникам и насыщенной досуговой жизнью, главным образом – охотой. В те времена охота была не просто развлечением, но и частью уклада жизни в провинции, особенно для людей состоятельных. Волга и ее окрестности изобиловали дичью: в прибрежных лесах водились зайцы, птица, а осенью прилетали перелетные гуси и утки. Левитан с детства любил природу во всех ее проявлениях, и охотничий азарт ему тоже был свойственен. Дружба с Алексеем Степановым, страстным охотником, лишь укрепила это увлечение. В Плёсе, найдя друзей единомышленников среди местных жителей, художники с головой окунулись в охотничью жизнь.

Во время пребывания в Плёсе Исаак Левитан сблизился с рядом местных жителей, с которыми у него установились дружеские отношения. После Петрова дня, когда традиционно открывался сезон охоты на дичь, Левитан вместе с писателем Алексеем Степановым и Софьей Кувшинниковой примкнул к компании плёсских охотников-любителей. В этот «избранный круг» входили уважаемые и заметные в Плёсе люди, с которыми художники не просто охотились, но и подружились. Среди них был Иван Фёдорович Фомичев — сын зажиточного купца, обаятельный и состоятельный молодой человек, больше интересовавшийся охотой, чем торговлей. Также в числе близких по духу людей оказались братья Смирновы — Иван Николаевич и Гавриил Николаевич, представители известной в Плёсе фамилии. К их компании присоединился и ещё один местный охотник — Фёдор Шемякин.

Именно с этими людьми у Левитана установились теплые неформальные отношения. Совместные охоты, походы по лесам и лугам способствовали дружбе и взаимопониманию между художниками и плёсскими жителями. Во время таких выездов стирались социальные различия: у костра и с ружьём все были равны. Гавриил Смирнов, которому в то время было около 18–19 лет, спустя десятилетия с теплом вспоминал, что Левитан был отличным стрелком и не уступал местным в меткости и увлеченности охотой. В азарте погони за дичью художник ничем не выделялся – разве что тонкой наблюдательностью. Он мог внезапно остановиться, залюбовавшись, как солнечный луч упал на поляну, или присесть зарисовать красивый изгиб речушки, пока остальные занимались добычей. Но когда дело доходило до выстрела, Исаак Ильич был меток и собран.

Любопытную картину представляла и Софья Кувшинникова на этих охотах. Она единственная женщина среди всей компании держалась наравне с мужчинами. В глухих заволжских лесах Софья Петровна появлялась в укороченных брюках, высоких легких сапогах, с ружьем на плече – зрелище небывалое для деревенских жителей конца XIX века. Сначала местные охотники, мягко говоря, удивлялись. Однако быстро стало ясно, что дама не капризничает, не требует особых условий – напротив, азарту и выносливости ей не занимать. Кувшинникова легко переносила длинные переходы, ночевки на сене, стойко терпела болотных комаров. Более того, вечером уставшие охотники получали от нее неожиданный бонус: Софья Петровна превосходно играла на рояли, и в доме Фомичева, где стоял отличный инструмент (большая редкость для Плёса), она не раз устраивала маленькие концерты для всей компании. Молодая жена Ивана Фомичева и его дети слушали её игру с восхищением, а грубоватые с виду охотники замирали, тронутые чудесной музыкой. Такая была разноцветная палитра общения – от жарких охотничьих деньков до музыкальных вечеров.

Со временем плёсские охоты обросли местными легендами. Николай Павлович Смирнов, один из родственников тех самых братьев-охотников, позднее описал эти события в повести «Золотой Плёс». Он ярко запечатлел образы столичных художников и местных охотников, их байки, курьезы и удачи на охоте. Благодаря таким свидетельствам мы знаем, что все трое – Левитан, Степанов, Кувшинникова – были не против иногда отвлечься от мольберта и провести день-другой с ружьем в руках. Это только пошло на пользу их творчеству: после активного отдыха они с новыми силами брались за кисти. Кроме того, через охоту Левитан ближе узнал простых людей, крестьян и мещан, их речи, характеры. Общение с местными жителями, совместные трапезы и беседы у костра обогатили его жизненный опыт и впечатления о народной жизни. Хотя Левитан не был жанристом, не изображал крестьян в своих полотнах, но дух русского быта, любовь к родной земле – всё это становилось ему ближе.

В итоге "плёсская охота" стала неотъемлемой частью легенды о пребывании Левитана на Волге. Эта сторона жизни показывает художника с неожиданного ракурса: не только тонкого лирика, созерцающего закаты, но и жизнерадостного, деятельного человека, способного наслаждаться земными радостями наравне с окружающими. Возможно, эти счастливые минуты в кругу новых друзей дали ему почувствовать себя «своим» на волжской земле, окончательно сродниться с плёсской природой и людьми.

Лето 1889: второе путешествие на Волгу

После триумфального и приятного во всех отношениях лета 1888 года возвращение в шумную Москву, в учебные классы и мастерские было для Левитана, вероятно, непростым. Волга покорила его сердце, и он считал дни до новой встречи с ней. Едва река вскрылась ото льда и открылась навигация следующей весной, Левитан вновь направился в полюбившийся Плёс. В 1889 году его путешествие повторилось в том же составе: вместе с ним приехали Алексей Степанов и Софья Кувшинникова. Они прибыли, как только стало возможно плыть по Волге на пароходе, то есть поздней весной – вероятно, в мае. Их радушно встретил старый хозяин дома Солодовников, и художники опять поселились на набережной, в знакомом мезонине над лавкой.

Второе лето в Плёсе протекало даже плодотворнее и насыщеннее первого. Левитан чувствовал себя уверенно: он уже знал окрестности, имел излюбленные места для работы. В то же время хотелось открыть и новые пейзажные мотивы, увидеть Волгу в иных ракурсах. Художник совершал небольшие поездки вдоль берега – в близлежащие уездные городки: Кинешму, Юрьевец. Но центром его пребывания оставался Плёс, где была обжита мастерская, и ждали друзья.

К слову, в 1889 году у Левитана в Плёсе появилась полноценная мастерская. По воспоминаниям местных жителей, он организовал её как раз в доме Солодовникова: видимо, часть помещений лавки или кладовой была переделана под просторную мастерскую с верхним светом. В ней художник мог работать над большими холстами, когда погода не позволяла писать на открытом воздухе. Это свидетельствует о серьезности его намерений – Левитан обосновался по-настоящему, словно дома, чтобы трудиться без оглядки на капризы погоды.

Отношения с плёсскими знакомыми ко второму приезду стали еще дружнее. Все, с кем Левитан и его товарищи познакомились годом ранее – любители охоты, соседи, – были рады видеть их снова. Продолжались совместные охоты, собирались вечеринки. Теперь художники уже не были диковинкой, а стали почти своими. Гости интегрировались в жизнь городка: о них могли рассказывать разные истории, но относились к ним с уважением. Особенно, конечно, ценили Левитана – к тому времени вести о его успехах (например, о приобретении Третьяковым работ) наверняка дошли и до Плёса, вызвав гордость у местных, что их тихий городок прославляется в столицах через искусство.

Творчески 1889 год принес Левитану новые вершины. Именно тогда появились замыслы больших полотен по волжским мотивам. Помимо упомянутого шедевра «Вечер. Золотой Плёс», были созданы десятки новых этюдов с более сложными эффектами освещения, с разным состоянием природы. Художник стремился охватить все разнообразие Волги. Левитан мог встать до рассвета, чтобы запечатлеть первые лучи над водой, или, наоборот, дожидаться ночи, чтобы написать лунную дорожку на реке. Каждая такая работа содержала частицу его души. Недаром именно в эти годы окончательно сформировалась репутация Левитана как главного мастера лирического пейзажа: в 1889–1890 он показывал свои волжские произведения на выставках, и критики отмечали их глубину и поэтичность.

Духовная жизнь

Важным событием второго лета Левитана в Плёсе стала история со старинной деревянной Петропавловской церковью, расположенной на вершине одного из плёсских холмов у берега Волги. Левитан и Кувшинникова не только рисовали внешний облик этой церкви, но и с особым интересом изучали её внутреннее убранство.

Кувшинникова вспоминала, что ей и Левитану очень хотелось увидеть, как в этом старом храме вновь совершается служба. По их просьбе отец Яков, местный священник, согласился отслужить литургию в полуразрушенной церкви, несмотря на её ветхое состояние. Служба произвела глубокое впечатление на художников. Левитан был очень тронут происходящим, ставил свечи ко всем иконам и был охвачен чувством умиления. Атмосфера старины, запах ладана, мерцание свечей и старинные фигуры местных старушек, появившиеся на службе, потрясли художника и Софью Петровну до слёз. Эта сцена навсегда осталась в памяти обоих, как одно из самых эмоционально сильных впечатлений от пребывания в Плёсе.

Другим важным аспектом духовной жизни художника стала его увлечённость чтением духовных текстов. По вечерам, после долгих часов работы, Левитан просил Софью Петровну читать ему вслух главы из Евангелия или Псалтири. Он внимательно слушал, задавал вопросы, был увлечён не только эстетической, но и духовной стороной жизни. Эта духовная глубина и созерцательность позднее проявились в его полотнах, наполненных тихой красотой и глубоким размышлением.

Аннушка Грошева

Однако не обошлось и без драматических событий. Лето 1889-го запомнилось одной скандальной историей, связанной с Левитаном и Кувшинниковой. Дело касается Анны (Аннушки) Грошевой – молодой женщины, жившей в Плёсе. Аннушка была женой местного торговца, дом которого располагался неподалеку от квартиры художников. Эта купчиха привлекла внимание Софьи Петровны и Левитана, вероятно, своей артистической натурой или несчастьем в браке. Неизвестно, как завязалось их знакомство, но известно, что Левитан и Кувшинникова разглядели в ней талант и страстное желание изменить свою жизнь. Аннушка любила театр и, по мнению друзей-художников, обладала актерским дарованием. В те времена путь на сцену для провинциальной замужней дамы был почти закрыт, однако Кувшинникова, сама женщина смелых взглядов, решила помочь новой знакомой. Софья Петровна и Исаак Ильич фактически уговорили Аннушку Грошеву бежать из Плёса в Москву, чтобы попытаться начать карьеру актрисы. Это была дерзкая авантюра: молодой женщине предстояло оставить мужа, семью, спокойное обеспеченное существование – и окунуться в неизвестность большого города. Как рассказывают, под влиянием Левитана и особенно настойчивой Кувшинниковой Аннушка отважилась на этот шаг. Летом 1889 года она тайно покинула Плёс и уехала в Москву.

Для маленького городка подобное происшествие стало настоящей сенсацией и, конечно, вызвало волну осуждения. На столичных художников взглянули уже не так благодушно: пошли слухи, что они "развратили" замужнюю женщину, разрушили семью. Особо строгие моралисты наверняка клеймили Кувшинникову, считая ее главной виновницей. Что касается самого Левитана, то, хотя прямых упреков ему, возможно, не высказывали, общее напряжение сказалось и на нем. В конце концов, репутация – вещь хрупкая, и такие события легко могли испортить атмосферу. Тем не менее вплоть до осени 1889 года художники продолжали жить и работать в Плёсе. Они не бросили всё сразу, хотя могли чувствовать некоторое охлаждение со стороны части местных жителей. Осень того года выдалась прекрасной, Левитан задержался до самого ее конца, запечатлев в памяти золотые плёсские леса и спокойное увядание природы.

Когда пришло время уезжать на зиму, Левитан, вероятно, не был уверен, вернется ли сюда снова. За два года Плёс стал для него родным: здесь он пережил столько счастливых минут, сделал столько выдающихся работ. Но был и неприятный осадок от истории с Грошевой. В Москве же его ждали новые проекты, выставки, да и здоровье требовало внимания (осенью 1889 года у Левитана вновь проявлялись симптомы болезни сердца). Так или иначе, прощаясь с Плёсом в конце второго сезона, художник, наверное, ещё не знал, что впереди будет третий, пусть и короткий, визит.

Лето 1890: последний сезон в Плёсе

Несмотря на все сложности предыдущего года, в 1890-м Левитан все же решился вновь навестить полюбившийся Плёс, хотя эта поездка получилась иной во многих отношениях. Летом 1890 года он прибыл на Волгу уже без своего друга Алексея Степанова. Компанию Левитану составила только Софья Кувшинникова, остававшаяся его неизменной спутницей. В их отношениях, правда, тоже назревали перемены, но пока они вместе отправились еще раз пережить волжское лето.

На этот раз Левитан предпочел сменить место жительства в Плёсе. Возможно, дом Солодовникова с его воспоминаниями о прошлогодних скандалах больше не казался таким уютным, или же хозяева не захотели снова сдавать комнаты после истории с бегством Аннушки. Как бы то ни было, художник с Софьей Петровной поселились в другом конце Плёса – в доме Частухиных-Философовых. Этот дом находился на горе в западной части города (строение до наших дней не сохранилось). Новое жилье было дальше от набережной, вдали от прежнего круга общения. Судя по воспоминаниям, Левитан и Кувшинникова в 1890 году вообще старались держаться особняком, избегая лишнего внимания. Они не спешили возобновлять широкий круг знакомств, вероятно, чтобы не обострять старые сплетни.

Лето 1890 года Левитан провел в Плёсе сравнительно недолго. Это был скорее небольшой отдых и заключительный аккорд их волжской эпопеи, нежели полный сезон работы. Возможно, сказалось общее напряжение, накопившееся после истории с Грошевой.

Тем не менее и за тот недолгий период Левитан успел сделать несколько интересных вещей. Он продолжал писать этюды с натуры – привычка ежедневных творческих прогулок осталась. Возможно, в этот период он посмотрел на Плёс уже несколько отстраненно, с чувством прощания. Иногда, чтобы осознать значение места для себя, нужно уезжать – и, будучи на пороге перемен, Левитан мог острее почувствовать прелесть плёсских пейзажей, которые вскоре собирался оставить.

Местные жители позднее спорили, был ли Левитан в Плёсе в 1890-м вообще. Например, тот же Гавриил Смирнов уверял, что Левитан появлялся лишь два лета – 1888 и 1889, а потом уже нет. Возможно, дело в том, что в 1890 году Левитан действительно почти ни с кем не встречался и уехал довольно рано, так что некоторые могли и не заметить его приезда. Тем не менее документально подтверждается, что он там побывал, раз сам упоминал об этой поездке. Таким образом, осенью 1890 года завершилась плёсская сага в жизни великого художника. Три лета на Волге пролетели быстро, но оставили неизгладимый след в его судьбе.

Развитие художественного метода и взглядов

Период пребывания в Плёсе стал для Левитана временем творческого расцвета и одновременно школой мастерства. Хотя ко времени первой поездки на Волгу он уже был сформировавшимся художником, именно волжские сезоны отточили его стиль, углубили его понимание природы и собственные художественные цели. Несколько ключевых моментов можно выделить в развитии его метода и взглядов на искусство в эти годы.

Прежде всего, Левитан проявил в Плёсе невероятную трудоспособность и верность натуре. Ежедневная практика этюдов на открытом воздухе воспитала в нём еще более чуткое восприятие окружающего мира. Он учился подмечать малейшие изменения в состоянии природы – движение облаков, игру бликов на воде, переходы цвета в сумерках. Всё это требовало молниеносной реакции кисти, умения схватывать главное. Левитан обладал исключительной зрительной памятью, что не раз отмечали его коллеги. Он мог запомнить мельчайшие оттенки неба или силуэты далекого берега и впоследствии воспроизвести их в мастерской без прямого взгляда на натуру. В плёсских условиях эта способность особенно развилась: часто погода или время суток менялись быстрее, чем можно было закончить этюд, и художнику приходилось дорисовывать по памяти. Его память и воображение дополняли друг друга, позволяя не упускать первоначального ощущения.

Одновременно с этим Левитан стал ещё строже к себе относиться. Не каждая начатая работа его удовлетворяла – требования к результату были очень высоки. Он не желал быть просто фиксатором красивых видов; важно было передать душу пейзажа, его эмоциональное звучание. Если этюд выходил сухим, без "настроения", Левитан мог посчитать день потерянным.

В воспоминаниях Василия Бакшеева о пребывании художников в Плёсе в 1895 году описан характерный эпизод, раскрывающий отношение Исаака Левитана к своему творчеству. Однажды вечером, возвращаясь с этюда, Бакшеев встретил Левитана и спросил его: «Как у Вас сегодня, удачно?» На это Левитан ответил: «Знаете, ничего не вышло!» Бакшеев сначала подумал, что тот скромничает — ведь как у такого мастера может «ничего не выйти»? Но Левитан продолжил: «То, что я видел, переживал и чувствовал — этого мне передать не удалось». Этот эпизод ярко свидетельствует о высокой требовательности художника к себе и о глубине его переживаний, связанных с работой над этюдом.

Эта фраза замечательно характеризует его подход: мало увидеть красоту – нужно суметь вложить в полотно своё чувство от этой красоты. Подобная внутренняя требовательность и глубокая эмоциональная включенность в работу стали визитной карточкой Левитана и, вероятно, именно в Плёсе достигли полного раскрытия. Здесь он как никогда раньше приблизился к идеалу единения с природой – когда художник пропускает пейзаж через себя и пишет уже не просто вид, а свое состояние души, вызванное этим видом.

Интересно, что волжские впечатления скорректировали и палитру, и предпочтения Левитана. Если ранее он стремился, вдохновляясь Саврасовым, передавать преимущественно печально-лирические нотки (осенние увядания, скучноватые мещерские равнины), то Плёс подарил ему новые темы – радость солнечного дня, торжество летнего расцвета природы. Левитан попробовал себя в более светлом колорите, заиграл свежими красками в своих этюдах. Конечно, и грусть никуда не ушла – она просто стала светлее, обрела оттенок умиротворения. Волга давала ощущение простора и вечности, что резонировало с философским складом характера художника. Он много размышлял, глядя на могучую реку, и эти мысли о жизни, о бесконечности времени словно входили в его работы. Позже искусствоведы скажут, что Левитан научился соединять в пейзаже конкретность момента (точное состояние природы здесь и сейчас) с ощущением вечного, бесконечного. Пожалуй, это тоже произошло во многом под влиянием Волги, этого символа величия и неизменности.

Следует отметить еще одну важную грань: взаимодействие с другими художниками и обмен идеями. Плёс не был пустыней – рядом с Левитаном постоянно находились либо друзья (Степанов, Кувшинникова), либо приезжали гости, либо он общался с теми же местными жителями с их своим видением мира. Все это обогащало его кругозор. Софья Петровна, хоть и ученица, могла вдохновить каким-то свежим взглядом, похвалой или, наоборот, критикой. Степанов, работавший в ином жанре, тоже делился своим мнением. Такое творческое общение подогревало интерес к работе, не давало погрузиться в самодовольство. Левитан в эти годы был открытым к новым влияниям, пробовал разнообразные композиционные решения, смелее вводил в пейзаж жанровые элементы (лодка рыбака на реке, фигурки людей вдали – раньше он почти избегал любого присутствия человека в пейзаже, а в волжских работах иногда они появляются, пусть и мелко).

В 1890 году, завершая плёсский период, Левитан, можно сказать, вышел на новый уровень мастерства. Он накопил громадный материал – этюды, эскизы – и отточил свое умение до блистательного совершенства. Впереди его ждали новые места и новые шедевры (в начале 1890-х будет создана «Над вечным покоем» и другие знаковые картины). Но фундамент для этих вершин был заложен именно в плёсские годы. Получив колоссальный заряд вдохновения от волжской природы, Левитан обобщил его и превратил в универсальный язык пейзажа, понятный каждому, кто любит русскую землю.

Таким образом, с точки зрения творческого развития, пребывание Левитана в Плёсе стало временем синтеза его прежнего опыта и новых впечатлений, результатом чего явился качественно иной уровень художественного выражения. Он научился еще точнее воплощать на холсте не только видимые очертания, но и неуловимое настроение – то самое, что делает картины Левитана близкими и трогательными для зрителя.

Значение плёсского периода в творчестве Левитана

Плёсский период (1888–1890) сыграл огромную роль в судьбе и творчестве Исаака Левитана. Эти три лета на Волге стали временем, когда талант художника раскрылся во всей полноте, а имя его закрепилось среди величайших русских живописцев. Значение этого периода многогранно – и художественное, и личное, и даже общественное.

Прежде всего, именно плёсские работы принесли Левитану всероссийскую известность. До поездки на Волгу он был известен в кругу художников и ценителей, но широкая публика знала о нём мало. После же выставок 1889–1890 годов, где были представлены волжские пейзажи, о Левитане заговорили как о восходящей звезде русского искусства. Покупка его картин Третьяковым, хвалебные отзывы критики – всё это случилось благодаря тем полотнам, замыслы которых родились на плёсских склонах. Многие из этих произведений стали классикой еще при жизни автора. Можно сказать, что Плёс подарил Левитану тему, соответствующую масштабу его дарования, – тему Родины, выраженной через образ великой реки и русской природы.

Кроме того, плёсский период существенно повлиял на эволюцию русского пейзажного жанра в целом. Левитан сумел в своих волжских полотнах соединить традиции предшественников (того же Саврасова, Федора Васильева) с новыми исканиями живописи конца XIX века. Его Плёсские работы отличались свежестью впечатлений, тончайшей передачей световоздушной среды, использованием более смелых цветовых сочетаний. В них некоторые критики даже усматривали влияние импрессионизма (например, в «Берёзовой роще» – солнечные пятна, легкость мазка). Однако Левитан оставался самобытен: его интересовала не мимолетность момента как таковая, а вечные чувства, которые природа вызывает в человеке. Эта глубина содержания, философичность, присущая плёсскому циклу, подняла пейзаж на новую высоту – уровня эмоционально насыщенного, «говорящего» жанра. После Левитана уже невозможно было воспринимать пейзаж как просто декоративный фон: в лучших его картинах природа стала героем, носителем идеи и настроения. В этом – огромная заслуга плёсского периода.

Для самого Левитана время, проведенное в Плёсе, стало одним из самых счастливых в жизни. Это были редкие годы, когда личные радости и успехи в творчестве шли рука об руку. Художник обрел гармонию – с собой, с окружающими людьми, с природой. Дружба с Софьей Кувшинниковой подарила ему тепло и заботу, которых он был лишен в юности. Общение с новыми друзьями в Плёсе расширило его жизненный опыт. Он не только писал картины, но и жил полной жизнью: охотился, музицировал вечерами, беседовал. Такая цельность бытия отразилась и на цельности его искусства. Невольно напрашивается мысль, что в плёсских пейзажах Левитана так много души именно потому, что он вкладывал в них свое тогдашнее счастливое сердце. Конечно, впоследствии судьба Левитана складывалась непросто – были и скандалы, и разлука с Кувшинниковой, и болезни. Тем дороже для него самого оставались воспоминания о спокойном волжском пристанище, где он был молод, полон сил и любви к жизни.

Плёс стал для Левитана тем местом на земле, которое можно назвать колыбелью его зрелого гения. Не случайно спустя годы, уже в конце жизни, Левитан с особым чувством вспоминал Волгу. Хотя после 1890 года он больше не бывал в Плёсе, образ этого тихого города запечатлелся в его сознании навечно. Эхо плёсских настроений слышится и в поздних его шедеврах. Например, картина «Над вечным покоем» (1894) – одно из самых глубоких полотен Левитана – написана не на Волге, но дух широты, величественного покоя, схож с тем, что художник познал, вглядываясь в бескрайние просторы Волги с плёсских высот. Многие искусствоведы считают это произведение квинтэссенцией русского пейзажа, и возможно, без прежних волжских впечатлений оно бы не родилось таким, каким мы его знаем.

Память о Левитана в Плёсе

Наконец, наследие плёсского периода живёт не только в музеях и книгах по истории искусства, но и в самом городе Плёсе. Спустя десятилетия после смерти Левитана там открыли Дом-музей художника, а также Музей пейзажа – в знак того, какую роль сыграл маленький волжский городок в становлении великого мастера. И сегодня посетители Плёса могут подняться на гору Левитана (так теперь называют Петропавловскую гору), полюбоваться тем самым видом, что вдохновил художника, увидеть церковь, запечатленную им. Память о Левитане буквально витает над Волгой в тех местах. Для города его имя стало неотъемлемой частью собственной истории и брендом, привлекающим туристов и художников.

Подводя итог, можно уверенно сказать: плёсский период – это время, когда Исаак Ильич Левитан достиг нового творческого уровня, обогатил русское искусство шедеврами, а сам обрел счастье и признание. Три лета на берегах Волги стали легендой, которую пересказывают из поколения в поколение. Эта легенда о том, как тихий провинциальный Плёс превратился в источник вдохновения для гения и подарил миру бесценные картины, полные любви к родной природе и тончайших чувств. Вклад плёсского периода в творчество Левитана поистине неоценим – без него, возможно, не было бы того Левитана, которого знает и ценит весь мир.